Среди важных международных событий последних дней, которые могут существенно повлиять на баланс сил в регионах, где продолжаются масштабные военные конфликты и насильственные противостояния — прежде всего на постсоветском пространстве и в Восточном Средиземноморье, — следует отметить и последний (уже десятый) трёхсторонний саммит Израиль–Греция–Кипр, состоявшийся 22 декабря текущего года в Иерусалиме с участием премьер-министра Израиля Биньямина Нетаньяху, премьер-министра Греции Кириакоса Мицотакиса и президента Кипра Никоса Христодулидиса.

Турецкий фактор

По всей видимости, мы становимся свидетелями возрождения процесса формирования стратегического сотрудничества между Израилем и двумя «эллинскими» государствами, который активно развивался в конце предыдущего десятилетия, но затем несколько замедлился — как альтернатива прежнему стратегическому партнёрству Иерусалима с Анкарой. (Предыдущий саммит состоялся в Никосии 4 сентября 2023 года, незадолго до событий 7 октября 2023 года.) Определённым индикатором намерений вернуться к «обычному режиму» взаимодействия стали события последних месяцев, когда израильские официальные лица — такие как военный секретарь премьер-министра генерал-майор Роман Гофман, заместитель начальника Генштаба ЦАХАЛа генерал-майор Гиль Рейх и командующий ВВС Израиля генерал-майор Томер Бар — провели ряд консультаций со своими греческими и кипрскими коллегами по вопросам региональной безопасности, политики и стратегического развития региона.

Цель нынешнего саммита, прошедшего на фоне обеспокоенности стремительной модернизацией и расширением военных возможностей Анкары — особенно в воздушной и военно-морской сферах, — а также роста напряжённости между Израилем и Турцией и между Турцией, с одной стороны, и Грецией и Кипром — с другой, заключается в создании механизма оборонительного сдерживания Турции, чтобы удержать Анкару от эскалации и не допустить её превращения из соперника во врага. Наблюдатели полагают, что в этом контексте на встрече, среди прочего, обсуждались ранее поднимавшиеся перспективы создания совместных сил быстрого реагирования для противодействия военным вызовам в регионе общей численностью около 2500 человек. Однако решений о структуре или мандате таких сил принято не было, и стороны на данном этапе ограничились планированием масштабных совместных учений, повышением оперативной готовности вооружённых сил и обменом разведывательной информацией.

Отдельным направлением укрепления трёхсторонних связей между Израилем, Грецией и Кипром является энергетический сектор. Одним из обсуждавшихся инициатив является дальнейшее развитие партнёрства в газовой сфере. Кипр, в частности, изучает возможность строительства собственного газоперерабатывающего завода, что потенциально позволит ему конкурировать с Египтом в регионе.

Одновременно Греция и Кипр, согласно источникам, на которые ссылается Yedioth Ahronoth, участвуют в обсуждениях послевоенного устройства сектора Газа. Несмотря на то что переход ко второй фазе урегулирования конфликта в прибрежном анклаве осложняется проблемами, связанными с созданием международных миротворческих сил и нежеланием ХАМАС разоружаться, Греция уже выразила заинтересованность в восстановлении местной инфраструктуры.

Помимо оборонительного союза между тремя странами, а также сотрудничества в сферах энергетической связанности (например, подключения всех трёх стран к единой энергосети, что означало бы интеграцию Израиля в европейскую энергетическую систему), гражданской защиты и инноваций, в повестку также входит тема «Среднего коридора» (Middle Corridor — TITR) — торгового маршрута из Юго-Восточной Азии в Европу через государства Центральной Азии. Ещё более амбициозный проект также находится в стадии обсуждения — Экономический коридор Индия–Ближний Восток–Европа (IMEC), альтернатива китайской инициативе «Пояс и путь», включающая железнодорожную линию протяжённостью около 5000 километров, сети передачи электроэнергии, нефте- и газопроводы и другие инфраструктурные компоненты.

Очевидно, что проекты транспортировки израильского и кипрского газа в Европу в обход Турции, обсуждаемые уже почти десять лет в рамках трёхстороннего израильско-эллинского партнёрства, могут стать важным, а возможно и ключевым, сегментом макрорегионального оборонно-экономического блока, который может сформироваться вокруг идей TITR и IMEC. Поэтому не случайно, что третьей темой иерусалимского саммита стало обсуждение расширения формата сотрудничества 3+1 с участием Соединённых Штатов.

Неудивительно, что такое развитие событий вызвало резкое неприятие в Анкаре. Согласно заявлению президента Турции Реджепа Тайипа Эрдогана, сделанному накануне трёхстороннего саммита в Иерусалиме, хотя его страна «не хочет никаких напряжённостей, кризисов или конфликтов ни с одной страной», Анкара «не позволит нарушать свои права или то, что ей принадлежит». Это было закономерно воспринято как жёсткое подтверждение морских и стратегических притязаний Турции.

Ещё в сентябре 2025 года турецкие власти выражали «серьёзную обеспокоенность» намерением Кипра отказаться от российских систем ПВО и приобрести у Израиля хорошо зарекомендовавшие себя системы PULS и Barak MX. По словам источников в Министерстве обороны Турции, цитируемых турецкими СМИ, «по мере того как Израиль и греко-кипрская администрация — два правительства, питающие враждебность к Турции, — углубляют свои связи, Анкара подчёркивает, что не позволит формированию угроз безопасности на разделённом острове».

Согласно информации из «дворцовой» газеты Эрдогана Yeni Şafak, на которую ссылаются израильские СМИ, реакция Анкары на нынешний трёхсторонний саммит в Иерусалиме включала указания турецким оборонным и дипломатическим ведомствам рассматривать Израиль как «угрозу номер один» для Турции. Дополнительным раздражителем для Анкары стало участие Греции и Кипра в обсуждениях послевоенного восстановления сектора Газа.

В Анкаре этот шаг воспринимается как вызов её стремлению воспроизвести в Газе сирийскую модель — то есть установить внешний контроль над анклавом и сохранить у власти радикальную исламистскую группировку ХАМАС, идеологически близкую турецкому руководству, в том числе через значительное присутствие турецких войск в составе будущих сил стабилизации в Газе. В этом контексте греко-кипрская инициатива становится существенным усилением категорического отказа официального Иерусалима допустить любое гражданское, а тем более военное, присутствие режима, резко враждебного Израилю, на его юго-западной границе.

Таким образом, для того чтобы «обуздать» Израиль и его региональных партнёров, Эрдогану, по-видимому, будет трудно обойтись без согласия и поддержки администрации США. И с учётом того, что попытки Трампа — несмотря на декларируемо дружественное отношение к турецкому лидеру — убедить израильтян снять их категорическое «нет» пока остаются достаточно слабыми, Эрдогану, вероятно, придётся искать дополнительные дипломатические рычаги влияния на Вашингтон. В частности, он может попытаться мобилизовать для этой цели партнёров из «Глобального Юга», имеющих конкретный интерес к ситуации в секторе Газа, а также желание повлиять на итоговую конфигурацию «нового Ближнего Востока по-Трампу».

Совершенно очевидно, что из этого не слишком длинного списка глобальных и региональных держав ни Китай, ни тем более Иран не подходят для этой роли. Саудовцы, возглавляющие проамериканский блок «умеренных» арабо-мусульманских стран, несмотря на формально «рабочие» отношения с Анкарой, по-прежнему во многом разделяют заявление, сделанное ещё в 2012 году бывшим генеральным секретарём Лиги арабских государств Амром Муссой, о том, что интерес суннитских арабов в современную эпоху заключается в предотвращении ситуации, при которой «арабским Ближним Востоком будут управлять Иран или Турция».

Существует и ещё один усиливающийся региональный центр силы в восточном сегменте «Большого Ближнего Востока» — Азербайджан, которому, помимо прочего, отводится роль «хаба» для северного вектора экономических и геостратегических проектов TITR и IMEC. Отношения между Баку и Вашингтоном резко ухудшились после принятия Сенатом США в ноябре 2023 года законопроекта, блокирующего американскую военную помощь Азербайджану, однако после возвращения Дональда Трампа в Белый дом в январе 2025 года они начали быстро улучшаться (в том числе при содействии Израиля).

Поэтому трудно представить более подходящего кандидата для лоббирования турецких интересов, учитывая тесное стратегическое партнёрство, закреплённое официальным договором между Азербайджаном и Турцией. Однако Баку вряд ли будет готов использовать ещё ограниченный политический капитал, накопленный во взаимодействии с Белым домом и Госдепартаментом США, для решения проблем Эрдогана до урегулирования вопросов первостепенной национальной важности для самого Азербайджана. Именно поэтому готовность азербайджанского руководства рассматривать идею направления своего военного контингента в состав формирующихся «сил стабилизации» в секторе Газа выглядит скорее жестом доброй воли в адрес президента США, нежели (если вообще) поддержкой геополитических амбиций турецкого руководства.

Чего хотят Кремль и Смоленская площадь

Похоже, в этих условиях Москва остаётся едва ли не последним кандидатом на эту роль — местом, где всё ещё ощущается определённая эйфория по поводу возобновления «конструктивных», как там считают, отношений с президентом США. И особенно — по поводу готовности Вашингтона, заинтересованного в скорейшем завершении войны в Украине, учитывать российские условия, несмотря на жёсткое несогласие Киева с большинством из них.

Российское руководство действительно рассматривает Турцию как важного партнёра, несмотря на регулярные взлёты и падения в двусторонних отношениях, и теоретически интересы Москвы и Анкары по ряду пунктов могут совпадать. Однако сегодня позиция России по вопросам, рассматриваемым в данной статье, в отличие от её отношений с Тегераном, выглядит достаточно амбивалентной.

С одной стороны, традиционно позитивные отношения России с Грецией и Кипром (а также, к слову, с середины 2000-х годов — и с Израилем, хотя это уже несколько иная история) резко ухудшились из-за проукраинской позиции, занятой двумя эллинскими государствами после полномасштабного вторжения России в Украину 24 февраля 2022 года. После того как Афины и Никосия, пусть и не в полном объёме, присоединились к европейским экономическим санкциям против России, Москва существенно пересмотрела свой более-менее нейтральный подход к чувствительным для них вопросам и заметно сблизилась с позицией Анкары.

В первую очередь это касалось юрисдикций Греции и Кипра в Восточном Средиземноморье, Ионическом и Эгейском морях, включая исключительные экономические зоны с перспективными месторождениями природного газа. Кроме того, Москва была заинтересована в предотвращении или ограничении расширения территориальных вод Греции в Эгейском море, чтобы обеспечить проход российских военных и торговых судов в Чёрное море и из него без необходимости получения специальных разрешений.

Что касается Кипра, то сдвиг российской линии проявился в отходе от безусловного признания суверенитета Никосии над всей территорией островного государства, включая северо-восточную зону страны (около 37% её общей площади), оккупированную турецкими войсками в 1974 году, где в 1983 году была провозглашена «Турецкая Республика Северного Кипра». Новый подход Москвы к этому вопросу был сформулирован в интервью официальному YouTube-каналу «Дипломат.Ru» 14 января 2025 года министром иностранных дел России Сергеем Лавровым, который заявил, что статус Кипра должен быть предметом двусторонних договорённостей между греками-киприотами и турками-киприотами. Тем самым Москва де-факто поставила знак равенства между международно признанным государством и режимом кипрских турецких сепаратистов, признанным лишь самой Турцией.

С тех пор отношения между Москвой и столицами эллинских государств последовательно ухудшаются. Показательным примером стало включение в октябре текущего года в официальный список авторов «русофобских заявлений» за 2024 год на сайте МИД России таких политиков Кипра и Греции, как президент Кипра и спикер парламента Никос Христодулидис и Аннита Деметриу, премьер-министр Греции Кириакос Мицотакис и министр иностранных дел Греции Никос Дендиас.

Соответственно, по логике вещей, Россия должна была бы поддержать Турцию в её противостоянии треугольнику Афины–Иерусалим–Никосия, а также турецкие амбиции в секторе Газа — тем более что Москва не считает ХАМАС террористической организацией и трижды принимала его лидеров на уровне МИД. В Анкаре также исходят из того, что клиентский для Турции режим в Сирии во главе с Ахмедом аш-Шараа (Абу Мухаммад аль-Джулани) дал согласие на продолжение функционирования российских военно-морских и авиационных баз на сирийской территории.

Однако на практике всё оказывается значительно сложнее. Текущие события разворачиваются на фоне нарастающего раздражения Москвы политикой турецкого руководства. Среди факторов этого раздражения — поставки Турцией вооружений Украине, резкое снижение (по сравнению с пиковыми показателями 2022 года) двустороннего товарооборота и ранее перспективного энергетического сотрудничества, свержение Анкарой пророссийского и проиранского режима в Сирии, а также попытки Турции проникнуть в постсоветские регионы, где российское присутствие, ослабленное войной в Украине, сокращается, но которые Москва по-прежнему считает зонами своих исключительных интересов.

За последние пару лет это раздражение — подпитываемое тем, что в Москве воспринимают как политическое флиртование Эрдогана с Трампом и ЕС (пусть пока и без принципиальных прорывов), — постепенно приблизилось к критической отметке. Одним из триггеров нынешнего охлаждения российско-турецких отношений многие считают готовность Эрдогана вернуть России зенитно-ракетные комплексы С-400, приобретённые около десяти лет назад, в обмен на снятие американских санкций с турецких предприятий оборонной промышленности и возобновление поставок Турции истребителей F-35.

Речь идёт о возвращении турецких оборонных компаний в престижный и перспективный проект, из которого они были исключены из-за закупки российских систем ПВО, что, по оценкам Пентагона, обошлось им примерно в 9 миллиардов долларов. Тем более что для турецкой армии, ориентированной на стандарты НАТО, российские системы ПВО имеют весьма ограниченную практическую ценность. В свою очередь, Анкара явно не в восторге от попыток России, в рамках её возвращения в Сирию, включиться в поддерживаемые США закулисные посреднические процессы по оборонным договорённостям между Дамаском и Иерусалимом. Более того, как сообщают израильские СМИ, Иерусалим может быть заинтересован в размещении российских войск в районах, прилегающих к израильской границе на Голанских высотах, в качестве противовеса Турции — подобно тому, как ранее рассматривался иранский фактор.

И всё же ни эта линия, ни даже вопрос «возвращения» Турцией комплексов С-400 России не являются сегодня главной проблемой в двусторонних отношениях, которые могут улучшиться столь же быстро, как и ухудшились. Гораздо более значимым является другой вопрос, связанный с постсоветской Центральной Азией.

Москва по-прежнему считает возможным удерживать этот регион в сфере своего влияния, несмотря на стремление местных государств — особенно после полномасштабного вторжения России в Украину в феврале 2022 года — диверсифицировать свои системы стратегических партнёрств с мировыми державами, включая Соединённые Штаты, которые заметно активизировали свою деятельность в этом направлении с началом второго президентского срока Дональда Трампа.

Судя по всему, эта тенденция пока не вызывает чрезмерного беспокойства у Кремля и внешнеполитического истеблишмента России на Старой площади. Лидеры государств Центральной Азии, демонстрируя сближение с западными странами, сохраняют подчеркнуто корректные отношения и сотрудничество с Россией. Но ещё более важным для Москвы является то, что президент США Дональд Трамп также считает (или, по крайней мере, так полагают в Москве) этот регион сферой влияния России — в рамках его внешнеполитического видения в стиле новой версии доктрины Монро.

По словам нашего собеседника, хорошо и близко знакомого с механизмами принятия решений и тонкостями внешней и внутренней политики в коридорах российской власти, там считают, что в отношении России Трампа сегодня, помимо сотрудничества по его плану завершения войны в Украине, интересуют три ключевых вопроса. Во-первых, доступ к редкоземельным металлам, по запасам которых Россия занимает второе место в мире после Китая; во-вторых, перспективные инвестиции в развитие и эксплуатацию Северного морского пути; и, не в последнюю очередь, предотвращение подключения Китая к российским системам дальнего обнаружения военной авиации и баллистических ракет, что имело бы колоссальное значение в случае прямого военного столкновения США и Китая.

Если это действительно так, то у Москвы нет оснований сдерживать своё значительное раздражение амбициями Анкары на лидерство в тюркском мире и, соответственно, её активным вмешательством в дела постсоветской Центральной Азии и других зон российских интересов. А значит, турецкому руководству, по-видимому, не стоит в ближайшее время особенно рассчитывать на помощь России в отношениях с Вашингтоном — равно как и в противостоянии с усиливающимся союзом Израиля и эллинских государств, особенно на фоне возобновления пусть и не «особых отношений», но как минимум более активного диалога между Нетаньяху и Путиным.

По крайней мере до тех пор, пока не изменятся геополитические и дипломатические ветры.

Источник BESA Center

Телеграм канал Радио Хамсин >>